Вячеслав Долгачев: «Я бы ничего не хотел изменить в прожитой жизни…»

 

- Вячеслав Васильевич, вы – самая таинственная персона из тех, с кем мне доводилось беседовать. Готовясь к интервью, я «перелопатила» весь Интернет, и никакой вашей личной информации не обнаружила, так, несколько скупых строчек -  где учился, где работал, что поставил…

- Как здорово! Мне так это нравится, это - действительно на меня похоже, таинственность – это мое…

- Кажется, пора приоткрыть занавес, снять хотя бы одну из «семи вуалей», ведь юбилей – всегда хороший повод поговорить о том, как и с чего все начиналось. Вот, например, как вы оказались в театре, почему выбрали именно этот путь?

- Можно я начну чуть-чуть с другого? Вот вы сказали про вуаль, понимаете, все, кто смолоду хочет быть автором, стремится подпрыгнуть, куда-то залезть, и оттуда сверху что-то всем рассказать, научить, поведать. Александр Моисеевич Володин, которого я безумно люблю, говорил, что люди пытаются залезть на кочку и крикнуть: «Я – такой, я – такой!». Сначала и у меня было такое желание, я же занимался творчеством. А потом, где-то в середине моей театральной жизни это желание совершенно пропало, а также пропало желание соперничества, успеха, славы. Оно почему-то стало меня сильно смущать, даже отвращать, все эти премии, фестивали, награды.  Искусство – не спорт, я бы даже сказал, оно противоположно спорту. У меня возникло желание стать безымянным автором. Несколько лет проработать во МХАТе, ставить параллельно с Олегом Николаевичем Ефремовым столько спектаклей, держащих потом репертуар, и не иметь звонкого имени, это надо было умудриться. Я тогда озадачился вопросом: где-нибудь есть таблички с именами строителей храмов? А ведь они делали и делают гораздо больше, чем мы в театре. Кто построил Церковь Покрова на Нерли? А подходишь к ней, и…получаешь столько, сколько ни один театр не даст. И почему строители безымянные, а у меня должно быть имя? Начав нашу беседу с таинственности, вы меня очень порадовали. Зачем светиться? Главное, чтобы дело было. А вообще, таинственность - просто  нежелание засвечиваться, сиять именем… деянием, делом можно, а вот именем…

Мне очень нравится, что в нашем театре часто хвалят артистов, не замечая режиссуры. Это прекрасно, когда не замечают, кто сделал…

- Вернемся к делу. Когда началось ваше увлечение театром?

- В первом классе учительница повела наш класс в Центральный Детский Театр на спектакль «Цветик-семицветик», и я «умер» от счастья. Первый раз в жизни был в театре и задохнулся от восторга. На следующий день наша замечательная учительница целый час посвятила обсуждению, что мы вчера видели, и кому что понравилось. Кто-то говорил про свет, кто-то про артистов, кто-то про героев, про музыку, дошла очередь до меня, и я сказал: «Мне понравился тот человек, который все это сделал…», - и еще добавил, что хотел бы быть тем человеком…

- Ничего себе, в первом-то классе…

- Да, удивительно, сам не знаю, откуда во мне это взялось. А человеком, «сделавшим» «Цветик-семицветик» оказался Анатолий Васильевич Эфрос. Я ведь тогда ничего про театр не знал. Учительница спросила: «Ты хочешь быть режиссером?». И тогда я впервые  услышал это слово, узнал, что есть такая профессия. С этого все и началось. А дальше, я каждый год заставлял одноклассников участвовать в моих постановках, ставил  спектакли.

- В вашей школе не было театрального кружка или студии?

- Нет, я все придумывал и делал сам. Кому-то это нравилось, в основном, девочкам, мальчикам – не очень, но я всех заставлял. Весь класс у меня играл, я всем находил роли, заставлял делать костюмы, потом мы показывали наши спектакли всей школе. Собственно, тогда-то я и стал режиссером. Питер Брук же сказал, что режиссер – тот, кто может убедить компанию людей делать то, что он хочет. В восьмом классе я услышал, что в Москве существует школа, в которой есть настоящий театр, и помчался туда. Узнал  поздно, в начале июня. Примчался в Школу-Лабораторию № 1 при Академии Педагогических наук (так она называлась), а мне говорят, что прием окончен. Я - в слезы: упустил такую возможность! Мимо проходила женщина в синем халате. Увидев зареванного мальчика, предложила пойти к ней в химический класс (там был недобор). Так и окончил я эту школу, не зная, в итоге, ни химии, ни физики, целыми днями пропадая в школьном театре. Учителей упросил не тратить на меня время: был на сто процентов уверен, что точные науки мне не понадобятся, а на тройку всегда отвечу. На уроке химии  я переписывал от руки поэму Гоголя «Мертвые души» - она мне очень нравилась. Я тогда буквально «болел» Гоголем, даже сделал инсценировку «Мертвых душ».

- После школы вы поступили в Театральное училище?

- Не сразу. В ГИТИСе я дошел до творческого конкурса, но выглядел слишком молодо, лет на двенадцать, наверное, и меня не взяли, посоветовали поучиться в каком-нибудь другом институте. В комиссии сидела Мария Иосифовна Кнебель, которую я обожал, знал ее книжку «Поэзия педагогики», так вот, она посоветовала мне пойти на филфак. Я пошел и поступил в МГУ на филфак. Выдержал, правда, без театра только два года …

- Но в МГУ же был потрясающий студенческий театр…

- Я в него не пошел: в тот момент уже не был таким потрясающим: я посмотрел у них два спектакля, мне не понравилось, и я создал свой театр. Параллельно с этим, я много ходил в московские театры, видел почти все, что тогда шло.

- У вас были театральные кумиры?

- Конечно! Анатолий Васильевич Эфрос, у которого я смотрел все подряд и помногу раз, скажем спектакль «Три сестры», который был закрыт (я видел все его показы). Второй кумир – Георгий Александрович Товстоногов. У меня очень хорошая память: в одиннадцать лет я посмотрел «Идиота» со Смоктуновским в постановке Товстоногова, а когда через много лет судьба меня свела с Иннокентием Михайловичем (мы с ним много работали, подружились), и я сказал, что видел «Идиота» и пересказал спектакль во всех подробностях. Он, зная мой возраст, был чрезвычайно удивлен.

- Вы специально в столь юном возрасте ездили в Ленинград, чтобы попасть в БДТ?

- Конечно! Знаете, спектакли Товстоногова и сегодня на меня производят колоссальное впечатление. У него были важны на сцене не конструкции, а живые люди. В его спектаклях был такой мощный содержательный энергетический заряд, который и сегодня на меня бы воздействовал.

- Кроме товстоноговского «Идиота», есть другие спектакли, являющиеся для вас неким мерилом, высшим театральным пилотажем?

- «Мещане» Товстоногова - великий спектакль. Показать его сегодня живьем - умрут все.

- К счастью, есть замечательная телевизионная версия…

- Да, для Товстоногова на Ленфильме был выстроен павильон, спектакль снимали как фильм, крупным планом, потому он такой живой, и какие там актерские работы!

- Давайте вернемся к истокам. Ваши родители не имели отношения к театру?

- Никакого.

- Как же они отнеслись к вашему поступлению в театральный институт?

- Рыдали. Когда я оканчивал школу, папа меня умолял: «У тебя с гуманитарными науками все хорошо, у тебя пролетарское происхождение, тебя точно возьмут в МГИМО, иди на журналистику…». И дальше озвучивалась папина мечта: «Ты бы объездил весь мир, и когда-нибудь, возможно, даже побывал бы в Америке…». Если бы папа знал, что я осуществлю всю его программу, но только в театре…

                     

- Успели родители побывать на ваших спектаклях?

- Нет, они не ходили в театр, не верили, что это - серьезно. Как-то мама сказала: «По-моему, ты всех обманываешь: автор написал пьесу, художник сделал декорации, костюмер сшил костюмы, композитор сочинил музыку, артисты выучили роли, сыграли, а ты что?». Она не могла понять, кто такой режиссер и что без режиссера не было бы спектакля, стеснялась говорить родственникам, чем ее Слава занимается, ведь он – не журналист-международник и даже не инженер. Зато, однажды увидев меня на телеэкране в программе «Время», тут же начала звонить всем знакомым, чтобы они включили телевизор посмотреть на меня. С этого момента она стала уважительней относиться к моей работе.

- Вы можете назвать главных учителей в жизни и в профессии?

- Я хотел бы процитировать Стреллера: «Моими учителями являются все, кого я встречал в своей жизни…». Вопрос в том, насколько ты сам можешь учиться у них. Мне безумно везло на людей: я встретился с таким количеством интересных талантливых прекрасных людей! Не говоря уже о людях совершенно противоположных по образованию, статусу, пониманию жизни, у всех них я учился...

- Вячеслав Васильевич, вы пришли в Новый драматический театр как в Дом, или сразу начали строить свой?

- Когда я пришел в этот театр, тепло в нем, к сожалению, угасло. Студийный дух был лишь при основателе театра Викторе Карловиче Монюкове, но он ведь довольно быстро ушел, оставив театр ученикам. Потом появился режиссер Виталий Ланской, долго и успешно руководивший театром. После Ланского был замечательный режиссер Борис Александрович Львов–Анохин, но он находился здесь как бы в ссылке в период разногласий с Малым театром. В Малом театре Борис Александрович с его взглядами, знаниями, опытом был на месте, а сюда он приехал в лес, в глушь, в рабочий район, продолжая делать спектакли все в том же парадном французском стиле. Это смотрелось довольно странно. Более того, он был уже немолод, не активен, а тут географические проблемы театра в связи с удаленностью, в основном, ходит местная публика, нужен большой репертуар, а он выпускал один спектакль в год или даже в два, последний спектакль вообще репетировал три года. Он не спешил, думал об искусстве и о себе. Его не волновал зритель, продажа билетов, да и время, надо сказать, было такое, когда никто ни с кого не спрашивал. Когда я пришел в Новый драматический, в репертуаре театра было четыре названия, играли всего два раза в неделю, артисты были растренированы, а вы сами понимаете, пианист, например, не подойдет два дня к фортепиано, какими пальчиками будет играть?

- Быстро вам удалось со всем этим разобраться?

- Как учил меня Товстоногов: надо сразу дать всем работу, и тут же становиться понятно, кто что может, кто что стоит. У многих не получилось, начались сложности, конфликты, ведь трудно признаться в своей профнепригодности. Я застал довольно возрастную труппу, а вы понимаете, что человеческий организм костенеет после пятидесяти, и актерский аппарат тоже зарастает. Но самое главное, была потеряна вера в то, что в этом театре вообще может что-либо происходить, было потеряно желание что-либо делать, актеры стали прокисать, подрабатывать, например, извозом, а в театр приходили только за зарплатой. Я же всех занял в репертуаре, я - упорный, другое дело, что не все смогли.

- Кто вы актерам: папа, папа Карло или Карабас-Барабас?

- Любой режиссер для актеров – Карабас-Барабас, даже, если он этого не хочет. Иногда артисты меня папой все же называют, но верить в это не стоит. На самом деле, вечный конфликт между режиссером и актерами дает энергию…

- На то и щука, чтобы карась не дремал…

- Конечно. Та группа артистов, которой не хотелось работать, как только поняла, что будет по две репетиции в день, ежедневные спектакли, встала перед выбором. Сначала они попытались от меня избавиться, чтобы все осталось, как прежде…

- Письма, наверное, начали писать…

- Да, коллективные, в Управление культуры. Там разобрались и приняли решение: «Долгачев будет работать, а вы уж смотрите, как хотите…». Ну, и некоторые не выдержали, отвыкли ведь работать каждый день.

- Вячеслав Васильевич, вы – стратег или тактик? Далеко ли простираются ваши планы?

- Я - человек планов, не могу жить без планов на день, на неделю, на месяц, на год и т.д.

- Вы такой структурированный человек?

- Да, и, если планы меняются, внутри меня рушится тщательно выстроенная система, я в панику впадаю, поскольку строить могу только поэтажно, тогда понятно, когда шпиль водружать, иначе – хаос.

- Вы – не абстракционист, реалист.

- Да, это вы прямо второй раз в точку, я - таинственный реалист. Недавно прочел где-то замечательную фразу: «Настало время защитить русский реализм», - Я с этим полностью согласен. Не представляю, как можно быть на сцене неживым. Если ты – живой, значит, реальный. Если начинаешь разрушать эти законы, значит, разрушаешь живое и реальное. Есть другое искусство, когда не соблюдаются законы реальности, тогда актер превращается в стаффаж, то есть, предмет, которым можно манипулировать, и это тоже может быть талантливо и интересно. Например, режиссеру Роберту Уилсону все равно, какой артист перед ним, я видел много его спектаклей в Нью-Йорке, в Париже, там все замечательно, но какая ему разница, кто забелит лицо гримом? Он – талантливый художник, а содержания в его спектаклях для меня нет никакого: «Басни Лафонтена» в Комеди Франсез», «Сказки Пушкина» в Театре Наций – все похоже, тоска зеленая, живых людей нет, есть конструкции. Если кто-то любит иллюзион, ему понравится, и, слава Богу, но у меня лично нет на это ни времени, ни желания. Не хочу приходить в театр, чтобы оставаться равнодушным, я – совсем не бесчувственный, меня где-то и мурашки пробирают.

- Вы в Москве успеваете ходить на спектакли в другие театры?

- Очень мало. Боюсь обжечься, зря потратить время, сидеть и страдать оттого, что плохо играют артисты. Хожу только, если почти абсолютно уверен. Вот мне очень понравился спектакль Юрия Бутусова «Чайка», там такое точное попадание в самый нерв пьесы, в мир искусства, как это страшно, как корежит, перемалывает людей, какие все несчастные внутри. Но когда в очень эффектном спектакле «Добрый человек из Сезуана» мне три часа доказывают, что белое – белое, а черное – черное, мне становится скучно. У Александра Моисеевича Володина в «Записных книжках» есть: «Скучно долго смотреть то, с чем ты заранее согласен».

- Что вами движет, что вас вдохновляет?

- Какой вопрос (загадочно улыбается), а что может еще вдохновлять, только…любовь…

- Любовь к…?

- Не к, а просто любовь. Если нет любви – тогда равнодушие, а равнодушие – антитеза любви. Когда тебя волнуют какие-то человеческие истории, чьи-то беды, чьи-то радости, если это волнует, то это и вдохновляет, этим хочется поделиться. Любовью хочется поделиться.

- Вот мы с вами упоминали «мурашки», а интересно, от спектаклей, идущих в вашем театре, у вас лично идут «мурашки»?

- Ой, как забавно (смеется), конечно же, есть, а иначе, зачем я этим всем занимаюсь? Мне только надо, чтобы у остальных они тоже были. В каждом спектакле есть секунды, минуты, когда я делаю так, чтобы это произошло, и со мной это происходит, это и есть моя лакмусовая бумажка, мой инструмент, которым я проверяю, получается у меня или нет. Если меня волнует, надеюсь, это будет волновать еще кого-нибудь.

- Тогда следующий вопрос: как вы относитесь к критике?

- С моей точки зрения критика давно перестала быть интересной и полезной. Когда я читаю рецензии критиков на те же спектакли, на которых был я, удивляюсь, кто им дал такое право говорить от всех, а не от себя. Критики тоже ведь живые люди со своими пристрастиями, вкусами и пр. Мне на днях очень понравилась статья Татьяны Москвиной. Я с ней полностью согласен: нынче «не критик зависит от театра, а театр зависит от критика»; есть группы критиков, поддерживающих свои театры и своих режиссеров, в то время как десятки других «топятся в забвении»; критики, которые сидят на зарплате и служат своему театру, какие после этого критики? По-моему, все эти страсти, которые кипят вокруг «Золотой маски», ужасны, отвратительны. Есть ли у нас сегодня настоящая объективная критика, к которой можно серьезно относиться?

- А как же тогда зрителям решать, на какой спектакль покупать билеты, на какой, не стоит?

- Есть социальные сети, есть отзывы самих зрителей, а вообще, как всегда было еще при  советской власти: «сарафанное радио». Если вам понравился спектакль, вы звоните своим друзьям, вам они верят и идут в театр. Вам верят, а критикам нет.

- Возможно ли собрать театральную труппу как команду космонавтов, чтобы была полная психологическая совместимость, или в итоге, все равно будет «террариум единомышленников»?

- Знаете, в нашем театре – не террариум, мы и этим уникальны: у нас, практически, нет интриг, в том пошлом понимании этого слова. В театре есть ощущение Дома, в который приходят, в котором тепло. Я проработал в большом количестве московских театров, видел много всякого, но, оказывается, можно, жить вообще без интриг.

- Можете ли вы терпеть человека, если он невыносим, но талантлив?

- Приходится.

- А что вы не прощаете людям?

- Предательства. Никому и никогда.

                                                                           

- Вячеслав Васильевич, вы по работе часто улетаете в Америку, кто же тогда хозяйничает в вашем Доме, кто держит руку на пульсе?

- Я. Где бы я ни был, я всегда на связи, слава Богу, сегодня интернет это позволяет…

- Не то, что во времена Немировича-Данченко, письма с жалобами-то как тогда долго шли…

- Ну да, сейчас все мгновенно. Я даю распоряжение, когда заболевает, например, артист, на кого менять, решаю всякие рабочие моменты…

- Любой юбилей – некая лестничная площадка, на которой можно на миг остановиться, оглянуться назад, прежде чем подниматься дальше, понять, какой путь пройден, какой еще предстоит. Что вы можете сказать о пройденном пути?

- Я бы ничего не хотел изменить в своей жизни. Я бы все прошедшие годы прожил точно так, как в моей жизни сложилось. Все у меня было так, как должно было быть…

 

ОПУБЛИКОВАНО В ЖУРНАЛЕ "ТЕАТРАЛЬНЫЙ МИР" - НОЯБРЬ 2015

https://www.facebook.com/media/set/?set=a.916712561709614.1073743069.371496016231274&type=3