Александр Ширвиндт

Свои первые шутки Александр Ширвиндт опробовал на маме
  
 – К концу жизни моя мама, много работавшая редактором, стала слепнуть, но тем не менее дамой она была мужественной и веселой. Бесконечно разговаривала по телефону с подругами, а иногда переходила на шепот. Однажды я поинтересовался, о чем они шепчутся. Оказалось, рассказывают политические анекдоты, думая, что шепот при прослушке не слышен. Я ей сказал, что как раз шепот и слышен лучше всего. Мама забеспокоилась, но… страсть к анекдотам осталась.
Маме нравилось чувство юмора сына. Однажды Александр Ширвиндт в ответ на ее сетование, что она стала совсем плохо видеть, произнес фразу, ставшую хрестоматийной: «Мам, ты не расстраивайся, совершенно не на что смотреть…»         

 «Как ты могла такое допустить?»
– По профессии мама актриса. Но после того как перенесла туберкулез, работать на сцене уже не могла и, уйдя из театра, занялась редактурой. Работала в Московской филармонии, а потом в Москонцерте. Дамой она была известной, поэтому артисты часто советовались с ней. Яхонтов, например, читал ей свои работы. А чтобы он не размахивал руками, как безумный, мама сажала меня, трехлетнего, ему на колени, и он вынужден был меня держать… В нашем доме есть множество фотографий с благодарственными и памятными надписями маме, например, от Василия Ивановича Качалова: «Дорогой, любимой Раечке». Дмитрий Николаевич Журавлев был ближайшим другом семьи, еще к нам приходили Яков Флиер, Наталья Шпиллер, Иван Козловский, Рина Зеленая…

Все лучшие люди бывали у нас в доме, собирались, пели, играли в преферанс, и как-то было много свободного времени – на дружбу, на любовь…

Всосав с молоком всю эту богему, уже невозможно было забыть о театре. Как ты пойдешь в фармацевты, когда сидел на коленях у Яхонтова и слушал его неповторимый голос, читающий Маяковского? Правда, я ничего тогда не соображал, но актерский вирус был передан. Так продолжалось до конца десятого класса, который я с трудом окончил.

Родители меня руками-ногами пытались оттолкнуть от театрального вуза. «Куда угодно, – кричали они, – только не в артисты!» Пришлось поступать на юридический, но вскоре родители выяснили, что я пытаюсь инкогнито поступить в театральный. Мама поняла, что это безвыходно, и стала звонить знакомым: «Посмотрите ребенка». В ответ ей сочувствовали: «Раиса, зачем?! Как ты могла такое допустить?» Но отговорить меня никто уже не мог – я мечтал о сцене.

«Я мог стать сыном француза»

– Впрочем, мама ведь тоже была актрисой, выпускницей второго МХАТа, и понимала, что от театральной бациллы лекарств не существует. Папа работал скрипачом в оркестре МХАТа. Кстати, он был ее вторым мужем. А первым был известный архитектор по фамилии Француз (национальность, правда, этой фамилии не соответствовала). Он был автором Мавзолея, а руководил архитектурной мастерской Веснин. Соответственно, документы подписывал Веснин, поэтому считается, что он все и построил.

Папаша отбил маму у Француза (бедный, остался без Мавзолея и без мамы). Было это в 1925 году: с тех пор родители не расставались. Сначала у них родилась дочь, но прожила она всего лишь девять лет. Я был поздним ребенком – появился на свет, когда родителям уже было под сорок.

Мама обожала дарить подарки, еще родители часто писали друг другу стихи, и к каждому, даже небольшому подарку писались целые оды…

Мне обычно дарились необходимые вещи. Например, перелицованный папин пиджак. Но однажды мама решила, что мне нужна машина, и… убедила отца, что мы должны ее купить у артиста МХАТа Станицына. Дело в том, что Станицын мог претендовать на новенькую «Волгу», а для этого нужно было избавиться от «Победы». Так что на его «Победе» я и ездил. Правда, половину от суммы я заработал сам, получив гонорар за фильм «Она вас любит». Остальную половину «надыбали» родители…

На подмосковной даче прошло мое детство 

 

Привет из заграницы

– А еще у мамы была связь с заграницей, что по тем временам являлось очень опасной штукой. Родной мамин брат, мой дядя (Аркадий Коби), уехал в Англию еще в двадцатых годах. Он был врачом и организовал там гинекологическую клинику. И вдруг в начале шестидесятых от него пришла весточка. Но вместо радости в семье поднялась страшная паника, ведь все бандероли, полученные из Англии, непременно визировались известными организациями. Кроме того, получить заграничную бандероль можно было в единственном почтовом отделении, расположенном в гостинице «Украина». Заплатить за посылку пришлось непомерную сумму (мы заняли деньги у всех знакомых, друзей и коллег). В посылке оказалось письмо от дяди и… маленький шарфик. Практически мы купили этот шарфик за бешеную сумму, да еще и натерпевшись страху. Но мама не унывала. Она даже ухитрилась потихоньку переписываться со своим братом.

«Моя мама никогда не унывала»


Впрочем, она не унывала никогда. К концу жизни к глаукоме добавился перелом шейки бедра, начался рак, но и в свои восемьдесят с лишним лет она продолжала принимать подруг. Одной из них была Анастасия Цветаева, которая приходила два раза в неделю, садилась возле маминого кресла и что-то ей читала, рассказывала. Я жалел лишь о том, что мама не видит, что у Цветаевой на голове летом и зимой штук пять платочков и то, как бережно она снимает один за другим… Мама непременно оценила бы этот «моноспектакль».

Кстати, несмотря на слепоту, мама очень хорошо вязала, и многие знаменитые люди до сих пор мне показывают такие «кольчужки» из толстых белых ниток. Сначала она на ощупь, мерила человека, потом вязала и дарила. Люди брали это вроде как из сострадания, а потом носили с удовольствием.

«А Шура выйдет?»

– Ностальгия по детству, конечно, возникает. Моя родина – Никитские Ворота, Скатертный переулок, Арбат. Самый центр старой Москвы и коммуналок. Сегодня иногда, по дороге в театр, я заезжаю к себе в переулок – дом стоит крепко. Правда, сейчас там огромные дубовые двери, два охранника, половичок лежит на улице. Все квартиры, видимо, соединены в одну огромную. Хотел я как-то подняться посмотреть хоть на площадку перед дверью: «Вот я тут жил». Но никакой лирики! Охрана не пустила меня даже в подъезд…


До войны она сыграла Сюзанну в Втором МХАТе


В нашей коммунальной квартире было восемь комнат (у нас было две комнаты, мы были «буржуи»), семь звонков на входной двери, семь семей. Всегда на общей кухне что-то шкворчало, у каждого – свой столик, своя плита (сначала примусы, потом газ), туалет – один на всех.

Все эти разговоры о том, что в коммуналках подбрасывали друг другу крыс и мышей, – ерунда. Наоборот, оставляли друг другу детей, подкармливали их, это была настоящая коммуна, не без криков, скандалов и интриг, но интриги эти были в основном безобидны. Сейчас входишь в подъезд – все на замках. Тоска…

Художник по фамилии Липкин жил с женой без детей в большой комнате в двадцать метров, но жили они на трех метрах, а на остальных жили его картины – огромные полотна, пейзажи… Остальные жильцы по большей части были работяги. Маму в квартире очень любили, она была интеллектуалкой.

Мы тогда все росли во дворе. Ребята кричали друг другу в окна: «Выходи!» Прочел недавно анекдот. В большом дворе стоят два парня и кричат наверх: «Марь Иванна, Марь Иванна!» Она высовывается из окна. «А Петя выйдет?» – «Ребята, Петя не выйдет, у него – пожизненное».

Так что у нас тоже было: «Петя выйдет? Шура выйдет?» Дрались двор на двор, драк было много, но особой поножовщины не наблюдалось. Я вообще был интеллигентский ребеночек, тогда у каждой банды был интеллигентик, которого не трогали, даже опекали немножко, в обиду чужим не давали, поскольку был «свой».
В футбол постоянно играли, воротами служили четыре портфеля, мячом – американская консервная банка или сшитый из тряпок комок.

Учился я ужасно, а школа у нас была элитная – № 110, около Никитских ворот, которую возглавлял гениальный педагог Иван Кузьмич Новиков (совсем недавно мы повесили ему мемориальную доску). В моем классе учился, например, Сережка Хрущев, дети генералов, все Буденные (а жена Буденного, между прочим, была председателем родительского комитета)…

Я был жутким учеником, но выгнать меня было невозможно, потому что тогда ко всем праздникам школы устраивали концерты, и каждая школа гордилась своими артистами. Так вот, гнать меня было нельзя, даже когда терпение педагогов лопалось, потому что наши концерты были на уровне правительственных: Козловский, Оборин, Рина Зеленая… Под все эти концерты мама со мной окончила среднюю школу. Ведь именно благодаря маме и удавалось их всех собрать – они были ее друзьями.

А еще мама всегда меня опекала.

Раиса Самойловна и Анатолий Густавович были неразлучны до конца жизни


Уже много позже, когда я был взрослым обалдуем, учился в институте, родители повезли меня в дом отдыха РАБИС (работников искусств) в Прибалтику. Мне было лет девятнадцать, и там, на пляже, где вся молодежь фланировала, периодически кричалось: «Шурик, Шурик». Это означало, что мне надо срочно выходить из воды – есть какой-нибудь бутерброд. А на песочке лежали девушки из ГИТИСа. И пока я добегал до пляжа, все кругом узнавали, что мама хочет накормить меня яичком…

http://www.teatral-online.ru/news/6911/