Гоголь-Центр стал культовым местом притяжения московской  интеллигенции всех возрастов. Здесь, неподалеку от Курского вокзала, бестолково-суетных толп приезжающих – отъезжающих, царит осмысленная деятельность творческих и смелых людей, гостеприимно встречающих и  погружающих своих гостей в атмосферу свободы, непринужденности, внимания и понимания. Практически, в каждом спектакле, поставленном художественным руководителем Гоголь-Центра - откровенный разговор о наболевшем, важном, о том, что сегодня лично волнует Кирилла Серебренникова. Этим волнением режиссер Серебренников здорово умеет заряжать свою команду (как выяснилось, даже на расстоянии в закрытом состоянии), а его команда, в свою очередь, энергично заряжает зал. В итоге, ни одного равнодушного зрителя и  полные аншлаги при отсутствии постановок сугубо развлекательного характера.

Прежде я не считала себя поклонницей этого режиссера, но стала ею после нескольких  спектаклей Гоголь-Центра, когда пережила реальный зрительский восторг и благодарность, поднимаясь вместе со всем залом для  долгих и продолжительных финальных оваций.

Новый спектакль «Барокко» вызывает множество чувств, особенно, когда сознаешь, что Кирилл сочинял его под домашним арестом в ожидании следующего непредсказуемого заседания суда.

Единого сюжета в «Барокко» нет, но есть объемное красочное полотно, в которое вплетено (с помощью автора музыкальной композиции Даниила Орлова, режиссера Евгения Кулагина, хореографа Ивана Естегнеева, художников Ильи Шагалова, Сергея Кучера, Полины Гречко и др.) множество историй и судеб - от Жанны Д’Арк, Пражской весны, Яна Палаха, сжегшего себя на Вацлавской площади, до героев диссидентского движения. Действие происходит как бы стихийно, и Огонь – одна из главных стихий спектакля, помимо Воды, Света, Музыки и Пластики.

Дух захватывает от  свободного сочетания  электронной и акустической музыки. Барочные композиторы - Вивальди, Перселл, Гендель, Монтеверди, Бах – чрезвычайно современны. На авансцене – электрогитары, за стеклом – ударник, сбоку - маленький оркестр. Отдельный номер с поразительным пианистом – виртуозом, исполняющий сложнейшую партитуру одной левой (правая рука - в наручнике, прикованном к охраннику) – реальность и метафора. Талантливого художника не остановить, пока он живет - творит.

Сложнейшая партитура спектакля ювелирно исполнена и музыкантами, и оперными вокалистами, и драматическими артистами. Ради одной музыки уже стоит пойти, но она, к счастью, не одна: в спектакле звучат философские тексты великих, в нем поют, танцуют, исполняют сложнейшие трюки и фокусы. Фокусы, кстати, вполне профессионально  продемонстрировал Никита Кукушкин, обежавший и обаявший зал с первых до последних рядов. Он жжёт не на шутку, режет руки так, что зрительница из первого ряда чуть не упала в обморок, и Никите пришлось рассказать и показать, в чем фокус…

Повсюду (на экране и в зале) огонь и слова, которые  помогают «жечь сердца людей». «Че­ловек-ба­рок­ко всег­да оди­нок, как оди­нока жем­чу­жина неп­ра­виль­ной фор­мы - ею нель­зя ни­чего инк­рус­ти­ровать, она пор­тит ре­гуляр­ность сво­ей неп­ра­виль­ностью, пре­тен­дуя лишь на центр ком­по­зиции» - так позиционировал суть своей «игры с огнём» автор.

«Человек в двадцать лет может победить зло, только надо суметь его отличить». Пронзительные документальные кадры с экрана о самосожжении героев и фраза о том, что свобода дороже жизни: «Великая сила, которая помогла мне понять, что не надо бояться. Никогда». Живи Кирилл в то время, оказался бы с чешскими  студентами на Вацлавской или с горсткой смельчаков на Красной площади. Терзающий душу реквием по погибшим сменяется циничным праздничным чествованием вождя – сверкающего скелета-марионетки. Фальшивые приветствия и лозунги: «Счастье! Радость! Вера! Стабильность!» - неужели все геройские смерти заканчиваются этим убожеством?

Настоящий художник по сути своей всегда - борец, революционер, он готов идти на гибель, лишь бы не изменить идее. Спектакль Серебренникова поражает, восхищает, увлекает, терзает, пугает, радует, озадачивает, волнует и вдохновляет. Вдохновляет и то, что зал в едином порыве принимает все, что хотел выразить режиссер.